Брянская культура погрязла в коррупции

Брянская культура погрязла в коррупции
Такой вывод можно сделать из опубликованного в газете «Комсомолец Брянска» интервью с бывшей сотрудницей Краеведческого музея 

Скандальное интервью с бывшим начальником отдела кадров областного краеведческого музея ранее выходило в номере газеты «Комсомолец Брянска». Материал наделал немало шума. В редакцию «БрянскToday» пришло письмо, в котором наш читатель просит разместить это интервью на сайте. Процитируем письмо:

Выполняем просьбу читателя и публикуем резонансный материал «Комсомольца Брянска»:

«В недрах полицейского ведомства готовятся к передаче в суд материалы уголовного дела, которое ещё в конце прошлого года назвали громким. Судя по тому, что в обвиняемых всего один человек – бывший начальник отдела кадров областного краеведческого музея, 30-летняя Александра Кузнеченкова, что ей вменяется в вину всего два эпизода и всего 160-тысячный ущерб областному бюджету, оно никак не должно «тянуть» на этот «статус». Тем не менее дело приобрело уже сейчас достаточно широкий общественный резонанс, особенно много говорят о нём в региональных культурных и околокультурных кругах. Многие художники, музыканты, театралы, управленцы от культуры, не говоря уже о краеведах и музейных работниках с нетерпением ждут судебной развязки этой во всех отношениях подозрительной истории. У наиболее информированных она воскрешает в памяти уголовное дело пятилетней давности, когда в прессе мелькали те же фамилии – директора областного департамента культуры Н. Сомовой (на фото) и её «боевой» заместительницы Е. Мариной.

То шумно начинавшееся дело – о хищении путём мошенничества бюджетных средств через областной учебно-методический центр культуры и искусства – было в итоге плавно спущено на тормозах. До сих пор не рассеялась загадочность поведения горпрокуратуры, посчитавшей его недостаточно расследованным. Одна из газет, несколько раз возвращавшаяся к этой теме, писала тогда: «Позиция надзирающего органа здесь, грубо говоря, такова: не установите, кто «липовал» договора, дела не будет! Естественно, встал вопрос о почерковедческой экспертизе. Но как её провести, если Н. Колабникова (директор центра, через который прокачивались бюджетные средства – прим. ред.) напрочь отказалась давать образцы подписи?». Как, говорилось дальше, зазвать на допрос Сомову и Марину, если они соглашались явиться к следователю только после соответствующего согласования вопроса?

По делу о хищении денег в краеведческом музее их не зовут. Более того, они – в потерпевших. В середине января прислали в Советский райсуд Брянска иск, в котором просят со ссылкой на материалы уголовного дела взыскать с Кузнеченковой в пользу департамента культуры Брянской области 160 тысяч 845 рублей. Ничто не смущает департамент, даже то, что в ноябре прошлого года суд отказался исполнить волю следствия и арестовать Кузнеченкову. Её отпустили из зала суда, отказавшись удовлетворить даже такую «щадящую» просьбу обвинения, как домашний арест. В средствах массовой информации тому дали такое объяснение: обвиняемую от ареста спасли двое её несовершеннолетних детей. Слишком простое объяснение. За Александру «сыграли» не только её дети, но и здравый смысл, который не только у людей в мантиях способен вызвать сомнение в её виновности.

Тем не менее следственная машина продолжает трудиться. Прикладывается немало усилий, чтобы устранить противоречия и нестыковки, чтобы избавить дело от белых ниток. И его единственная фигурантка не уверена, что это её оппонентам не удастся. Позиция следствия ей в целом ясна, но возьмёт ли в расчёт её резоны правосудие? Наконец, есть ещё и такие иррациональные категории, как совесть, мораль, честь. Репутация, наконец, с которой ещё жить и жить, которая будет сопровождать её взрослеющих детей. Это и побуждает Александру апеллировать к общественному мнению.

Сегодня мы публикуем беседу с ней «под диктофон». В ней не будет подробностей, относящихся к следственной тайне. О них – потом. Наша собеседница излагает свой взгляд лишь на некоторые события, касается их потаённых пружин, даёт свои оценки действующим лицам и исполнителям.

1. «Священные коровы» департамента культуры

— Александра, в конце прошлого года в средствах массовой информации сообщалось, что в хищении бюджетных средств подозревается «руководство» краеведческого музея. Но теперь видим, что всё руководство воплотилось в вашем единственном лице. А ведь в тех публикациях речь шла в первую очередь о директоре учреждения Денисенковой. Кто хотя бы немного знаком с тем, как совершаются, как расследуются и как оцениваются судами так называемые хозяйственные преступления, будут немало удивлены: почему за финансово-хозяйственные операции отвечает сотрудник, ведавший в музее кадрами?

— Здесь надо начать издалека. В музее я проработала ровно шесть лет. Сначала – специалистом по кадрам, а с 1 мая 2013 года – заведующей отделом кадров. За эти годы в музее сменилось несколько руководителей. После того, как директором пришла Марина Викторовна Денисенкова, я решила уйти из музея, мне предложили другую, более высокооплачиваемую работу (в музее я получала 12 тысяч рублей). Подала заявление на отпуск с последующим уходом. Но директор департамента Наталья Александровна Сомова и её заместитель Елена Афанасьевна Марина сказали, что я нужный для них человек, что коллектив музея большой, полторы сотни человек, что всё в моих руках, можно сделать отдел кадров, а мне стать завотделом. Так и было сделано.

Я стала получать почти 20 тысяч и решила остаться. Из трёх директоров, с которыми работала (Геклимович, Мехедова, Денисенкова) наиболее соответствующим этой должности считаю Геклимовича. Но он вынужден был уволиться из-за того, что, как говорил мне, при строительстве мемориального комплекса «Хацунь» его понуждали подписать акты выполненных работ, которые не выполнялись. А это миллионы рублей. Сейчас он работает в одном из учреждений культуры северной столицы, изредка перезваниваемся.

Вообще, директор музея, пусть и такого большого, крайне несамостоятелен в своих действиях. Им постоянно помыкает департамент. Наиболее активна тут всегда была Марина. Она жёстко надзирала за финансовой ситуацией, она же могла давать и кадровые установки. Никогда не забуду, как она и директор департамента культуры Сомова инструктировали, как надо выживать людей: поручение – выговор – и до свидания. «Надо быть понастойчивей», — советовала Марина.

— Почему всё же подозрение в совершении так называемых преступлений пало на вас, а не на любого другого сотрудника музея? Не является ли это одним из следствий ваших особых отношений с Денисенковой и, соответственно, с руководством департамента?

— Денисенкова появилась в музее из БГУ, где работала обыкновенным преподавателем. Можно сказать, из «ниоткуда». Конечно, когда человек попадает в совершенно незнакомую среду, он ищет какую-то опору. Возможно, одной из таких опор была для неё я. Марина Викторовна всего на пять лет старше меня, согласитесь, нас могли объединять какие-то человеческие моменты. Она делилась со мной своими наблюдениями, оценками, сомнениями. Она очень переживала ситуацию, связанную с Красным Рогом. С тревогой рассказывала, что её просили подписать акт выполненных работ. Я спрашивала: ну и что тут тревожиться? И слышала в ответ: так работ-то этих не было…

Знаю, что в Красном Роге ремонтировались ведомственные квартиры, на ремонт уличного туалета предусматривалось почти 450 тысяч рублей – безумие какое-то. Заключались договоры с физическим лицом – он и снег убирает, и деревья обрезает, и мусор вывозит… Деньги огромные в Красный Рог направляются. Даже «на Хацунь» столько не шло. Я слышала, что тот же ремонт туалета отдавался родственникам Елены Борисовны Ловяго, которая возглавляла толстовский комплекс в Красном Роге. Это та самая Ловяго, которая пять лет назад проходила по делу о хищениях бюджетных средств в учебно-методическом центре культуры. На время его расследования она уехала за границу в Швецию, а когда страсти улеглись, вернулась и была пристроена в усадьбу Толстого.

Ловяго пользовалась очень плотной поддержкой Елены Афанасьевны Мариной. Судите сами: она могла бы жить в отремонтированной квартире и не мотаться каждый день из Брянска в Красный Рог и обратно на служебной машине. У нас далеко не всегда находились деньги на бензин, чтобы до Хацуни довезти сотрудников, а она – туда-сюда, туда-сюда. Когда встал, помню, вопрос о том, почему водитель «персоналки» не ставит её в гараж учреждения, то Марина вызвала Денисенкову и сказала, что Елену Борисовну трогать не надо. Где она считает нужным ставить машину, пусть там и ставит. Вплоть до того, что лепите любой приказ. Это, мол, ваши проблемы. Причём, когда брали Денисенкову, говорили, что это директорская машина, а возила она Ловяго.

Могу только догадываться о причинах такой трогательной заботы, хотя это не только догадки. Вот я говорила о больших деньгах, идущих на Красный Рог. Вы представляете, что это такое – закупить антикварную мебель на 40 миллионов рублей? Ловяго нашла своих антикварщиков. К закупке не подпустили никого, кроме неё и замдиректора музея Алексеева, хотя, наверное, для того, чтобы снять все подозрения, тут можно было бы создать намного более представительную комиссию, привлечь широкий круг экспертов. Какой Ловяго специалист в антиквариате? А что касается бывшего директора музея Алексеева, то известно, что он в очень хороших отношениях с Сомовой. Но я лично натыкалась на документы КРУ, когда готовила их к сдаче в архив. Они содержали информацию о выявленной очень большой недостаче, когда он был директором. Все сотрудники знают, что творится в фондах музея.

Что кроется за таким фактом – при смене директоров не проводится их инвентаризация? Это прямиком выводит на мысль о том, что фонды разворовываются. Или: та же антикварная мебель почему-то хранится прямо в музее, где нет соответствующих условий. Знаю, что ещё перед моим увольнением в конце прошлого года зеркало, приобретённое за 300 тысяч рублей, хранилось в кабинете Денисенковой. Все знают и что экспонаты в наших фондах гниют, портятся. Это и смешно, и возмутительно, когда сотрудники летом выносят шинели, вещи во двор и караулят их просушку.

— Об Алексееве ходит молва как о брянском Корейко. Помните сильно прибеднявшегося подпольного миллионера Александра Ивановича Корейко из бессмертного романа Ильфа и Петрова «Золотой телёнок»? Мне рассказывали, что в собственности крупнейших музеев страны якобы оказались весьма дорогостоящие брянские экспонаты…

— Корейко – это не в бровь, а в глаз. Владимир Петрович – человек хитрый и скрытный. За его внешней беззащитностью можно много другого найти. Нормально ли это, что в фондохранилище директорам входа нет, а Алексееву – беспрепятственный? Владимир Петрович, говорила я ему, у нас богатейшие фонды, ну так давайте выставим что-нибудь посетителям. Иконы, монеты слишком дорогие? Но дубликаты можно, наверное. У многих знающих Алексеева возникает вопрос: как при зарплате в 20-22 тысячи рублей можно в Орменке строить особняк в трёх уровнях? Говорят, там будет его личный музей.

Случайно разве, что он является бессменным председателем фондозакупочной комиссии музея?

Скандальное интервью с бывшим начальником отдела кадров областного краеведческого музея ранее выходило в номере газеты „Комсомолец Брянска“. Материал наделал немало шума. В редакцию „БрянскToday“ пришло письмо, в котором наш читатель просит разместить это интервью на сайте. Процитируем письмо:

Выполняем просьбу читателя и публикуем резонансный материал „Комсомольца Брянска“:

»В недрах полицейского ведомства готовятся к передаче в суд материалы уголовного дела, которое ещё в конце прошлого года назвали громким. Судя по тому, что в обвиняемых всего один человек – бывший начальник отдела кадров областного краеведческого музея, 30-летняя Александра Кузнеченкова, что ей вменяется в вину всего два эпизода и всего 160-тысячный ущерб областному бюджету, оно никак не должно «тянуть» на этот «статус». Тем не менее дело приобрело уже сейчас достаточно широкий общественный резонанс, особенно много говорят о нём в региональных культурных и околокультурных кругах. Многие художники, музыканты, театралы, управленцы от культуры, не говоря уже о краеведах и музейных работниках с нетерпением ждут судебной развязки этой во всех отношениях подозрительной истории. У наиболее информированных она воскрешает в памяти уголовное дело пятилетней давности, когда в прессе мелькали те же фамилии – директора областного департамента культуры Н. Сомовой (на фото) и её «боевой» заместительницы Е. Мариной.

То шумно начинавшееся дело – о хищении путём мошенничества бюджетных средств через областной учебно-методический центр культуры и искусства – было в итоге плавно спущено на тормозах. До сих пор не рассеялась загадочность поведения горпрокуратуры, посчитавшей его недостаточно расследованным. Одна из газет, несколько раз возвращавшаяся к этой теме, писала тогда: «Позиция надзирающего органа здесь, грубо говоря, такова: не установите, кто «липовал» договора, дела не будет! Естественно, встал вопрос о почерковедческой экспертизе. Но как её провести, если Н. Колабникова (директор центра, через который прокачивались бюджетные средства – прим. ред.) напрочь отказалась давать образцы подписи?». Как, говорилось дальше, зазвать на допрос Сомову и Марину, если они соглашались явиться к следователю только после соответствующего согласования вопроса?

По делу о хищении денег в краеведческом музее их не зовут. Более того, они – в потерпевших. В середине января прислали в Советский райсуд Брянска иск, в котором просят со ссылкой на материалы уголовного дела взыскать с Кузнеченковой в пользу департамента культуры Брянской области 160 тысяч 845 рублей. Ничто не смущает департамент, даже то, что в ноябре прошлого года суд отказался исполнить волю следствия и арестовать Кузнеченкову. Её отпустили из зала суда, отказавшись удовлетворить даже такую «щадящую» просьбу обвинения, как домашний арест. В средствах массовой информации тому дали такое объяснение: обвиняемую от ареста спасли двое её несовершеннолетних детей. Слишком простое объяснение. За Александру «сыграли» не только её дети, но и здравый смысл, который не только у людей в мантиях способен вызвать сомнение в её виновности.

Тем не менее следственная машина продолжает трудиться. Прикладывается немало усилий, чтобы устранить противоречия и нестыковки, чтобы избавить дело от белых ниток. И его единственная фигурантка не уверена, что это её оппонентам не удастся. Позиция следствия ей в целом ясна, но возьмёт ли в расчёт её резоны правосудие? Наконец, есть ещё и такие иррациональные категории, как совесть, мораль, честь. Репутация, наконец, с которой ещё жить и жить, которая будет сопровождать её взрослеющих детей. Это и побуждает Александру апеллировать к общественному мнению.

Сегодня мы публикуем беседу с ней «под диктофон». В ней не будет подробностей, относящихся к следственной тайне. О них – потом. Наша собеседница излагает свой взгляд лишь на некоторые события, касается их потаённых пружин, даёт свои оценки действующим лицам и исполнителям.

1. «Священные коровы» департамента культуры

— Александра, в конце прошлого года в средствах массовой информации сообщалось, что в хищении бюджетных средств подозревается «руководство» краеведческого музея. Но теперь видим, что всё руководство воплотилось в вашем единственном лице. А ведь в тех публикациях речь шла в первую очередь о директоре учреждения Денисенковой. Кто хотя бы немного знаком с тем, как совершаются, как расследуются и как оцениваются судами так называемые хозяйственные преступления, будут немало удивлены: почему за финансово-хозяйственные операции отвечает сотрудник, ведавший в музее кадрами?

— Здесь надо начать издалека. В музее я проработала ровно шесть лет. Сначала – специалистом по кадрам, а с 1 мая 2013 года – заведующей отделом кадров. За эти годы в музее сменилось несколько руководителей. После того, как директором пришла Марина Викторовна Денисенкова, я решила уйти из музея, мне предложили другую, более высокооплачиваемую работу (в музее я получала 12 тысяч рублей). Подала заявление на отпуск с последующим уходом. Но директор департамента Наталья Александровна Сомова и её заместитель Елена Афанасьевна Марина сказали, что я нужный для них человек, что коллектив музея большой, полторы сотни человек, что всё в моих руках, можно сделать отдел кадров, а мне стать завотделом. Так и было сделано.

Я стала получать почти 20 тысяч и решила остаться. Из трёх директоров, с которыми работала (Геклимович, Мехедова, Денисенкова) наиболее соответствующим этой должности считаю Геклимовича. Но он вынужден был уволиться из-за того, что, как говорил мне, при строительстве мемориального комплекса «Хацунь» его понуждали подписать акты выполненных работ, которые не выполнялись. А это миллионы рублей. Сейчас он работает в одном из учреждений культуры северной столицы, изредка перезваниваемся.

Вообще, директор музея, пусть и такого большого, крайне несамостоятелен в своих действиях. Им постоянно помыкает департамент. Наиболее активна тут всегда была Марина. Она жёстко надзирала за финансовой ситуацией, она же могла давать и кадровые установки. Никогда не забуду, как она и директор департамента культуры Сомова инструктировали, как надо выживать людей: поручение – выговор – и до свидания. «Надо быть понастойчивей», — советовала Марина.

— Почему всё же подозрение в совершении так называемых преступлений пало на вас, а не на любого другого сотрудника музея? Не является ли это одним из следствий ваших особых отношений с Денисенковой и, соответственно, с руководством департамента?

— Денисенкова появилась в музее из БГУ, где работала обыкновенным преподавателем. Можно сказать, из «ниоткуда». Конечно, когда человек попадает в совершенно незнакомую среду, он ищет какую-то опору. Возможно, одной из таких опор была для неё я. Марина Викторовна всего на пять лет старше меня, согласитесь, нас могли объединять какие-то человеческие моменты. Она делилась со мной своими наблюдениями, оценками, сомнениями. Она очень переживала ситуацию, связанную с Красным Рогом. С тревогой рассказывала, что её просили подписать акт выполненных работ. Я спрашивала: ну и что тут тревожиться? И слышала в ответ: так работ-то этих не было…

Знаю, что в Красном Роге ремонтировались ведомственные квартиры, на ремонт уличного туалета предусматривалось почти 450 тысяч рублей – безумие какое-то. Заключались договоры с физическим лицом – он и снег убирает, и деревья обрезает, и мусор вывозит… Деньги огромные в Красный Рог направляются. Даже «на Хацунь» столько не шло. Я слышала, что тот же ремонт туалета отдавался родственникам Елены Борисовны Ловяго, которая возглавляла толстовский комплекс в Красном Роге. Это та самая Ловяго, которая пять лет назад проходила по делу о хищениях бюджетных средств в учебно-методическом центре культуры. На время его расследования она уехала за границу в Швецию, а когда страсти улеглись, вернулась и была пристроена в усадьбу Толстого.

Ловяго пользовалась очень плотной поддержкой Елены Афанасьевны Мариной. Судите сами: она могла бы жить в отремонтированной квартире и не мотаться каждый день из Брянска в Красный Рог и обратно на служебной машине. У нас далеко не всегда находились деньги на бензин, чтобы до Хацуни довезти сотрудников, а она – туда-сюда, туда-сюда. Когда встал, помню, вопрос о том, почему водитель «персоналки» не ставит её в гараж учреждения, то Марина вызвала Денисенкову и сказала, что Елену Борисовну трогать не надо. Где она считает нужным ставить машину, пусть там и ставит. Вплоть до того, что лепите любой приказ. Это, мол, ваши проблемы. Причём, когда брали Денисенкову, говорили, что это директорская машина, а возила она Ловяго.

Могу только догадываться о причинах такой трогательной заботы, хотя это не только догадки. Вот я говорила о больших деньгах, идущих на Красный Рог. Вы представляете, что это такое – закупить антикварную мебель на 40 миллионов рублей? Ловяго нашла своих антикварщиков. К закупке не подпустили никого, кроме неё и замдиректора музея Алексеева, хотя, наверное, для того, чтобы снять все подозрения, тут можно было бы создать намного более представительную комиссию, привлечь широкий круг экспертов. Какой Ловяго специалист в антиквариате? А что касается бывшего директора музея Алексеева, то известно, что он в очень хороших отношениях с Сомовой. Но я лично натыкалась на документы КРУ, когда готовила их к сдаче в архив. Они содержали информацию о выявленной очень большой недостаче, когда он был директором. Все сотрудники знают, что творится в фондах музея.

Что кроется за таким фактом – при смене директоров не проводится их инвентаризация? Это прямиком выводит на мысль о том, что фонды разворовываются. Или: та же антикварная мебель почему-то хранится прямо в музее, где нет соответствующих условий. Знаю, что ещё перед моим увольнением в конце прошлого года зеркало, приобретённое за 300 тысяч рублей, хранилось в кабинете Денисенковой. Все знают и что экспонаты в наших фондах гниют, портятся. Это и смешно, и возмутительно, когда сотрудники летом выносят шинели, вещи во двор и караулят их просушку.

— Об Алексееве ходит молва как о брянском Корейко. Помните сильно прибеднявшегося подпольного миллионера Александра Ивановича Корейко из бессмертного романа Ильфа и Петрова «Золотой телёнок»? Мне рассказывали, что в собственности крупнейших музеев страны якобы оказались весьма дорогостоящие брянские экспонаты…

— Корейко – это не в бровь, а в глаз. Владимир Петрович – человек хитрый и скрытный. За его внешней беззащитностью можно много другого найти. Нормально ли это, что в фондохранилище директорам входа нет, а Алексееву – беспрепятственный? Владимир Петрович, говорила я ему, у нас богатейшие фонды, ну так давайте выставим что-нибудь посетителям. Иконы, монеты слишком дорогие? Но дубликаты можно, наверное. У многих знающих Алексеева возникает вопрос: как при зарплате в 20-22 тысячи рублей можно в Орменке строить особняк в трёх уровнях? Говорят, там будет его личный музей.

Случайно разве, что он является бессменным председателем фондозакупочной комиссии музея?

© bryansktoday.ru (Некоторый текст удален из-за несоответствия правилам сайта tipical.ru)

0
17:35
15
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...

Получай деньги за свой коммент!  ПОДРОБНЕЕ...

Похожие новости